Гореловщина :)

[syndyfrella]

GQ, №6 (октябрь 2001)
Денис Горелов "Несколько хороших парней"
11-14

Недобрый молодец
"За пригоршню долларов" (1964)
Режиссер Серджо Леоне



Огрызок сигары, короткое пончо, плоская шляпа без мушкетерских загибов да сапоги со шпорами - таким Клинт Иствуд вошел в историю вестерна, чтобы четверть века спустя поставить на ней крест фильмом "Непрощенный".

Конечно, пионером дегероизации Запада следует считать Сэма Пэкинпа, еще на заре 60-х населившего фильм "Скачи по высокогорью" потными, подлыми и похотливыми канальями, - однако такой радикализм в обращении с мифом распугал зрителей, воспитанных на сказке о хороших парнях в белых шестигалонных стэтсонах. Серджо Леоне пошел кружым путем, лакируя полную моральную неопределенность неовестерна красотой поединков и отчаянной голубизной глаз своих фирменных антигероев. Раскопав на студийных задворках заштатных телесериальских харизматиков Иствуда и Ван Клифа, добавив к ним чернобрового итальянского комуниста Джан-Марию Волонте, Леоне заново создал тягучий и знойный фронтирский саспенс - нагнетая предсхваточное напряжение зудом трупных мух, растущей каплей в ложбинке верхней губы да посвистом губной гармоники Эннио Морриконе. Итальянец-композитор по праву разделил с итальянцем-режиссером славу реформатора жанра - с "Пригоршни долларов" музыкой wild-wild west'а стала похожая на вой койота тема одинокого всадника.

Для первой картины про хороших-плохих-злых и очень жадных автор использовал трюк "Великолепной семерки" - заимствуя сюжет из ранних дзидайгэков Куросавы (уж не оттуда ли Лукас взял слово "джидай"?). Стерджеса в 1962-м вдохновили "Семь самурев" - Леоне закрутил интригу вокруг культового "Йоджимбо" (1961).

Спагетти-вестерн перерос из дешевого эпигонства в моностиль, пышно названный "брутальной барочной оперой", Иствуд вернулся в Голливуд полноценной бокс-офисной звездой, способной на равных конкурировать со стареющим Уэйном и пребывающем в зените Маккуином, - а соленые отшельники постхипповского поколения переоделись из косой кожи в тусклые плащи-пыльники и сапоги с подковками, стали курить зубами и буравить собеседника нарочитым прищуром. В дальнейшем часть из них возглавила издательский дом "КоммерсантЪ", фабрику новорусского стиля.

Терминатор
"Самурай" (1967)
Режиссер Жан-Пьер Мельвиль



"Внешность Делона была слишком безукоризненной, чтобы быть живой", - писал о нем покойник Добротворский. Делон и в самом деле более всего походил на манекен - холодный и блестящий, застегнутый от мира даже в набедренном полотенце. Невозможно представить кого-либо еще в роли мельвилевского робота-киллера, отшельника с канарейкой, сдержанно-недоуменного по поводу своих же ранений: надо же, и я красненьким теку. Его человек-функция, синтетическое продолжение пистолетной рукоятки, выходил из повиновения не по личным причинам (как все его эпигоны от гонконгского "киллера" до черного "пса-призрака"), а из-за чуть более усложненной схемы, которую не учли одноклеточные работодатели. Кодекс бусидо, согнанный в головной процессор вместе с курсом молодого бойца, в какой-то момент входил в противоречие с очередным заказом, приводя в действие резервную программу total liquid.

Испортившийся механизм сломают и выкинут - но красота вечна. Бесстрастный вестник смерти с тонким, чуть порочным лицом не раз еще воскреснет в бесчисленных полярах и авантюрных драмах 70-х, чтобы обратиться законченной мифологемой в комиксах журнала "Пиф". Медицинский атташе доктор Джастис, волонтер справедливости с лицом Делона, станет вечным хранителем кодекса механического одиночки: "Служить и защищать. Не разговаривать под пистолетом. Не трогать женщин и детей".

Инкогнито
"Мертвый сезон" (1969)
Режиссер Савва Кулиш



В мире бычья джентльменов селекционировала внешняя разведка - единственная область, где были востребованы малопьющие меланхолики-убийцы с рентгеновским взглядом слегка ироничных глаз. Легионеры спецслужб, наши по содержанию, но ослепительно не наши по форме, они стали мостиком на заповедный Запад в эпоху подлинного, а не мнимого низкопоклонства 70-х. Забытый тип офицера, слущающего классику, знающего Писание, курящего щепотью, а не горстью молчуна, эрудита и аналитика, волновал какой-то особой романтической непричастностью своего среди чужих, чужого среди своих. Секс-символы ГРУ, призванные сушить подмоченную репутацию тайных ведомств, перевыполнили план: реабилитируя органы, они прививали стиль режиму, которому тот был органически противопоказан. Лоск, вкус и умеренность, гипнотический интеллект, осторожность в оценках и прочие непролетарские добродетели рыцарей тайной войны откровенно компрометировали их косноязычных и ограниченных сюзеренов. Анекдоты про Штирлица в буденновке и трусах в горошек лишь подчеркивали нездешнее высокоблагородие наших людей в Майами.

Первым среди равных в этой касте был полковник Ладейников, проводящий мертвый сезон в дюнах близ подозрительного фармакологического центра; единственный из экранных нелегалов, кто имел реального прототипа, не играл в поддавки и не нянькался с грудничками. Это позволило ему уложиться в скупые 120 минут, не растягивая конспиративные петли и поединки остроумия на пять -двенадцать вечеров кряду. Любезный, пружинистый, останавливаемый стоп-кадрами наружного наблюдения резидент в сером "плимуте" корректно и без пафоса спасал мир от сверхчеловеков.

Овеянный хладом лютеранских кирх и зычными органными переборами, фильм стал родоначальником моды на прибалтийских актеров в кино из заграничной жизни. Банионис, Норейка, Ярвет, Эскола, Коппель были будто рождены для ролей несоветских ученых-извергов и советских исполнителей конфиденциальных миссий.

Кувалда
"Грязный Гарри" (1971)
Режиссер Дон Сигел



"Блядям - стоять смирно. Маньякам - дрожать и вешаться. Обывателю - спать. Начальству - уворачиваться от тяжелых полицейских жетонов", - этот новый фашистский стиль копа со жвачкой крайне импонировал уставшей от уличного разбоя городской Америке 70-х.

Революция цветов расширила сознание даже тем, у кого сознания сроду не водилось, - вызвав накат сексуальных перверсий, бытового насилия и убийств за дозу. Вакханалия свободы вечно откачивается в фашизм - общество взмолилось о робокопе. Уже в 1971-1972-м на улицы Нью-Йорка и Сан-Франциско, самых цветных, бисексуальных, безбашенных городов США, вышли с магнумами справедливости Буллит, Попай из "Французского связного" и жаждущий смерти инженер Пол Керси. Но самый длинный ствол - фронтирский кольт-45, дура, торчащая аж снизу из-под пиджака, - был у Грязного Гарри Каллагена, флегматичного градоочистителя с вечно недовольной иствудовской рожей. Гарри ходил в неизменно мятом от засад и наружного наблюдения костюме, в каждом волосатом безошибочно видел сатаниста, свидетелей хватал за яйца, а предупредительный выстрел делал сразу в лоб.

С окончанием дачной субурбанизации в США вновь всколыхнулись аграрные предрассудки против неарийцев, хлюпиков, адвокатов, геев и тяга к навек заведенному порядку, когда день - день, ночь - ночь, хлеб за труд, совет за любовь. Нордический Гарри в этих условиях вырастал до ангела-истребителя, ниспосланного в наказание за свальный и смрадный городской порок. Фильм, как и "Жажда смерти", имел успех и четыре сиквела. В третьем Иствуд, почуяв, что его герою давно пора подавать заявление в НСДАП, вышел один против банды полицейских-линчевателей, белокурых бестий на мотоциклах. "А я и не знал, что у Генриха были голубые глаза", - говорил в таких случаях геноссе Шелленберг.

Пан спортсмен
"Рокки" (1976)
Режиссер Джон Эвилдсен



В это нелегко поверить, но фильм Эвилдсена имел пять "Оскаров"-76, в том числе и главного. Безмозглый итальянский жеребец Рокки Бальбоа обошел в основной номинации "Таксиста" с "Телесетью", удостоился персонального памятника в первой американской столице Филадельфии и стал правофланговым в героической категории "потное мясо".

Технологическая революция сделала свое черное дело: средний тип американца все более склонялся к мешковатому очкарику с истовой мечтой о телесном совершенстве (именно на те же годы пришелся управляемый Джейн Фондой бум аэробики - последняя услада раздобревших домохозяек). Америка исторически фанатела на спорте, но никогда прежде не делала упор на голое физическое здоровье - триумф Сталлоне открыл сезон спортивного кино и привел к вершине мускулистых эмигрантов-парвеню. Постуотергейтская тоска по свирепой, победительной, суперменской администрации скоро смахнет с Капитолийского холма недостаточно тупого Картера - рейгановский кабинет умело скопирует грозные прыжки героя-кирпича в красных перчатках и трусах цвета национального флага. Не отступать - не сдаваться, бить первым, таранить стены и упорно тренироваться, тренироваться, тренироваться на закатном побережье станет общеамериканским кредо, а девиз демонстрирующей бицепс Рози-клепальщицы We can do it! воскреснет из пены Второй мировой на горе империи зла.

Но стоило рухнуть чертогам дьявола, герой-отморозок в мокрой майке остался не у дел. Оба-два громилы национального экрана Слай и Арни надели тонкие очки джентльменов, но Шварц ловко переключился на семейные комедии, а тормознувший Сталлоне жаловался в интервью "Премьеру": "Я дурак. Арни вечно меня подкалывает в своих фильмах, а у меня не выходит. Когда нет чувства юмора - это грустно". Первые разумные слова за пятнадцать лет.

Мистер Америка
"Лихорадка в субботу вечером" (1977)
Режиссер Джон Бэдэм



Субботним вечером, вечером, вечером, когда Траволтам, скажем прямо, делать нечего, мохногрудый юноша-квадратик провозгласил универсальную моду 70-х: яркие рубахи под светлый, девчачьих цветов костюм, клеш с разрезом, по-итальянски вылизанная прическа и взгляд "ты же обожаешь таких сукиных детей, детка?".

Стиль конформного десятилетия диктовали вновь разбогатевшие итало-негритянские посребыши - подвижные, гиперсексуальные, с чрезмерными представлениями о шике-блеске-красоте. Эти безумные дымчатые очки, каблуки, воротники "заячьи уши" и тонны блестящего металла на запястьях и шее создавали почти карикатурный образ - "припухший спагетти-гангстер, которого вот-вот шлепнут". Траволта лез на глаза, двигал телом, соблазнял и увлекал - и в каждом его движении угадывался молодой смазливый жиголо, который хочет всего много и сразу и потому всегда будет бит и гнан в шею: танцы не профессия, хватит с нас одного Джексона. И хотя его "вращательные движения тазом" стали символом бисексуального десятилетия, сам он еще долгие годы был обречен на роди ограниченно-органичных уличных сорванцов, пригретых тетями Полли за сочное тело в потной майке и крестообразную растительность на груди.

К началу 80-х танцмашина вышла из надобности и прозябала в B-фильмах, пока ее не отрыл из тети Поллиного сундука собиратель древностей Тарантино. "Я танцевать не умею", - сказала машина Уме Турман в ретро-кафе под дикий хохот детей 70-х.

Докторов сын
"Манхэттен" (1979)
Режиссер Вуди Аллен



Говорят, слепота обостряет прочие органы чувств. Может, и так - близорукость, как минимум, обостряет речь: порукой тому два самых болтливых и самых астигматических персонажа мирового кино - Вуди Аллен и Жан-Люк Годар. Очевидно, в их словоизвержении и кроется главный секрет привлекательности, позволяющий унылому взъерошенному карлик-носу производить впечатление на рыженьких, курносеньких и добродушных Венер с высокоразвитым материнским чувством.

Самые несравненные ангелы кротости и доброты прошли через эти куриные лапки и бесконечное нытье. "Главное - не затыкаться ни на минуту, - накручивал себя выдающийся советский журналист во время ухаживания за будущей женой, примой МАИ. - Сирены замолкнут, дудочка устанет, она сбросит морок и увидит, какой же я урод. И все. И хана". Вуди Аллен в своих фильмах не затыкается ни на минуту. Изливаемые с минорным темпераментом шуточки о смерти, сексе, Бергмане, еврействе, психоанализе и прочих самых тоскливых реалиях XX века делают его уважаемым плейбоем и сквозным, без имени и звания, героем собственных картин.

В "Манхэттене" это ходячее недоразумение мечется меж Дианой Китон и Мэрил Хэмингуэй (хороший выбор! - и я бы не прочь так пометаться), а они в унисон воют: "Жакопушка! Останься, сокол", - и им отчего-то веришь. Еще бы! Он играет на кларнете, как Клинтон, совращает малолеток, как Флинн, брачуется с Миа Фэрроу, как Синатра, делает по две картины в год, как Форд, и любим Старым Светом просто как Вуди Аллен.
Смерть девкам.

Нимфоман
"Полеты во сне и наяву" (1982)
Режиссер Роман Балаян



С начала 70-х в пьесах Вампилова и прозе Садового кольца мелким бесом заплясали лишние мужчинки - гадко сексуальные, во хмелю обаятельные, легко объясняющие собственную низость и пошлость общественным несовершенством. Они искренне болели душой, производя впечатление на одиноких молодящихся дам с высшим образованием, - но душа арлекина-эгоиста была целиком сосредоточена на собственных хворях, неся только похабную клоунскую ухмылку желающим разделить ее боль. Эта декларированная независимость, идейное пьянство, вечные попытки куда-нибудь сбежать и облик самых козырных ветродуев 70-х - Даля, Высоцкого, Янковского, Филатова, Гафта - сделали зарывшую таланты трагическую пиявку главным героическим персонажем умирающего совка.

Сергей Макаров, кроссовочный инфантил в подаренной женщиной шинельке, по-детски имитировал смерть, чтобы напугать близких, по-детски лез в пионерский футбол, прыгал через веревочку, играл в гляделки и качался на тарзанке. Слово "плейбой", с опозданием пришедшее в Россию, было придумано словно специально для него - сорокалетнего траченого живчика с игривыми губами. Милая непосредственность домашнего любимца сводила с ума глупеньких брюнеток и усталых кобыл с нерастраченным материнским инстинктом.

Ненадолго. В 1991-м макаровскому последышу Толику Парамонову сказали: "Тебя перецеловали в попку. Ты думал, что за провинность тебя поставят в угол - но ты вырос и угол вырос". Толик получил от новых времен пулю в лоб - так же как и неприкаянный люмпен-интеллигент из фильма "Макаров", отнюдь не случайно названный Александром Сергеевичем.

Мама-не-горюй
"Дикий сердцем" (1990)
Режиссер Дэвид Линч



Прилизанные 80-е вернули моду на нехороших товарищей. Типа блатных. Ну, не то, чтобы совсем, а так, шепелявых. Шпану из соседнего подъезда. Тогда-то и взошла звезда Ника Кейджа, свыше приговоренного к ролям отличных пацанов, по чистой невезухе загремевших на кичу: то в лоб кому дадут нечаянно, то деньги позарез нужны, а то Люська-сука подляну кинет. А по жизни-то они клевые, верные, любят свою девчонку (да знаете, Наташка с восьмого дома) и мечтают увидеть сына, сводить его в Диснейленд и угостить петушком на палочке. Через две зимы, через две весны отсижу, как надо, и вернусь.

Эту вот галерею горе-Кудряшей и открыл дикий сердцем Сейлор Рипли, в смысле Морячок. У него было всего много - глаз, губ, носа, бровей, сердца и огня. Он блестел от волос до кончиков туфель, считая часы и ременную бляху. Нарушал подписку о невыезде, целовался на капоте и носил пиджак из змеиной кожи, "знак собственной индивидуальности и личной веры в свободу". А еще ему являлась фея Динь-Динь для благодати и ведьма с лицом Наташкиной матухи. Прикол типа.

В Канне разглядели типа прикол и дали "Дикому сердцу" Золотую пальму. За пиджак, алую тачку, песню Love Me Tender и нагрудную растительность в форме ядерного взрыва. Наташки все это приняли за чистяк и назначили Кейджа секс-символом.
Говорю же: дуры.

Мартини-мэн
"Бешеные псы" (1991)
Режиссер Квентин Тарантино



Звездой 90-х стал телохранитель - неизменное сопровождение ньюсмейкеров любого калибра от папы до Мадонны, черная тень основного VIPа, внимательно-равнодушная туша с жвачкой. Изобильный мир всегда свихнут на безопасности - крах социализма лишь слегка переформатировал угрозу, резко увеличив ценность безыдейных псов-профессионалов.

Экстерриториальное право рукоприкладства, не прощаемое другим демонстративное превосходство над женщиной, прямой и дерзкий взгляд на любое самое рафинированное общество вознесли гоблина-скуловорота над полным реверансов и условностей комьюнити 90-х, а мультикультурная мода на философию Востока довершила миф о таинственном самурае с кодексом снисходительной преданности хозяину и корпорации. Черный костюм, черные очки, хромированный кольт и гарлемская пластика бодигарда накрепко связались в общественном сознании с образом правильного самца, который "тычет" министрам, ограничивает королей в передвижении, никогда не сворачивает и писает дальше всех.

Выбрав для своих прирожденных убийц секьюрити-стиль, Тарантино с первых же секунд постулировал их старомодную брутальность, железные яйца, склонность к насилию и истовую верность жестокому, но привлекательному воровскому закону. Безымянные, неотвратимые супермены, идущие на разбой широким шагом роботов, были новой генерацией победителей эпохи MTV и мужского парфюма. Наемные чистоделы. Андроиды. Men in black.